Он снова стал лицом к камину и, толкнув ногою полено, с минуту глядел в
огонь. Потом обратился к нам:
- Начать так сразу я не могу. Придется посылать в город.
Все единодушно запротестовали; посыпался град упреков, и тогда Дуглас,
видимо, поглощенный своими мыслями, объяснил нам:
- Все это записано, а рукопись заперта в столе, и уже много лет к ней
никто не прикасался. Надо написать моему доверенному и послать ему ключ: он
достанет пакет и пришлет сюда.
Казалось, ко мне в особенности он обращался с этими словами, словно
умоляя оказать ему помощь в его колебаниях. Он разбил лед, нараставший в
течение многих зим; очевидно, у него были свои причины молчать так долго.
Остальным не хотелось откладывать чтение, но меня пленили именно его
колебания. Я уговорил Дугласа послать письмо с первой же почтой и прочесть
нам рассказ как можно скорее. Потом я спросил его, не из личного ли опыта
взял он такой случай. На что он немедленно ответил:
- О нет, слава богу, нет!
- Но рассказ ваш? Это вы его написали?
- Мое тут только впечатление. Оно заключено вот здесь. - И он прижал
руку к груди. - Я не в силах его забыть.
- Так, значит, ваш манускрипт...
- Написан старыми, выцветшими чернилами и самым изящным почерком. - Он
снова помедлил. - Женским почерком. Прошло уже двадцать лет, как она умерла.
А перед смертью прислала мне эту рукопись.
Теперь все слушали Дугласа, и, разумеется, нашелся среди нас некий
остроумец, охотник отпускать шуточки или, по крайней мере, делать намеки.
Дуглас принял намек без улыбки, однако и без раздражения.
- Это была очаровательная особа, но старше меня десятью годами.
Гувернантка моей сестры, - спокойно ответил он. - Самая прелестная из женщин
ее профессии, она была бы достойна самого высокого положения в обществе. Все
это дело давнее, а эпизод, ею описанный, происходил еще того раньше. Я
учился тогда в Оксфорде, в Тринити-колледже, и застал ее у нас в доме,
приехав на летние каникулы. В тот год стояло прекрасное лето, я редко уезжал
из дому, и в ее свободные часы мы гуляли в парке и беседовали - меня поражал
ее незаурядный ум и утонченность. Да-да, не ухмыляйтесь: мне она чрезвычайно
нравилась, и я до сих пор счастлив тем, что и я тоже нравился ей. Если б
этого не было, она бы мне ничего не рассказала. Никому другому она ничего не
рассказывала. Я это знал не только от нее, но чувствовал и сам. Уверен, что
она не говорила больше никому - это было ясно. Вы и сами в этом убедитесь,
когда я прочту вам ее рассказ.
- Потому, что эта история такая жуткая?
Он пристально смотрел на меня.
- Вы сами в этом убедитесь, - повторил он, - вы это поймете.
Я смотрел на него так же пристально,
- Понимаю. Она была влюблена?
Тут он впервые улыбнулся.

Страницы: (85) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
Сю. Что вы подразумеваете под чужой свадьбой? Это моя страна. Моя! И
все, что в ней происходит, меня волнует. Вьетнам! Водородная бомба!
Богатство и нищета!
Буфетчица. Волнуйтесь на здоровье. Кто вам мешает? У нас, слава богу,
демократия. Но волнуйтесь, пожалуйста, не слишком громко. Я вас умоляю.
Принимайте все близко к сердцу, если вам своего сердца не жаль, но не
поднимайте шума, чтобы прохожие не оборачивались. Имейте в виду, что всегда
найдутся люди, которым ваш голос... и ваш нос не понравятся.
Сю. Ну и что? Тем громче должен быть наш голос.
Буфетчица. Чей - наш? Ваш - это мой тоже. В отличие от других народов,
мы, евреи, несем коллективную ответственность за реальные и вымышленные
грехи каждого нашего соплеменника. И уж если вас так распирает от жажды
полезной деятельности, почему бы вам не уехать в Израиль? К своим.
Сю. Если б я не опасалась выглядеть бестактной, то такой же вопрос
могла бы задать и вам.
Буфетчица. А что я принесу Израилю? Мои старые кости? У вас же -
молодость и здоровье.
Сю. Следуя вашей логике, нужно посоветовать всем черным убраться в
Африку, откуда их когда-то привезли сюда не по их воле.
Буфетчица. И вы думаете, это плохая идея? Уверяю вас, это было бы лучше
и для Америки, и для Африки. Сразу бы решили сто проблем.
Сю. Вы не пробовали выдвинуть свою кандидатуру в президенты?
Буфетчица. Для этого есть одна помеха - Американская конституция.
Президентом этой страны может быть только человек, родившийся на этой земле.
Как, например, вы. Я же появилась на свет в Европе.
Сю. Не в Польше?
Буфетчица. А как вы угадали?
Сю. У вас такой же акцент, как у моей мамы. И такие же глаза.
Буфетчица. Мировая скорбь? Которой у вас почти нет, а у ваших детей и
следа не останется.
Сю. Разве это плохо?
Буфетчица. Я этого не говорю, но что взамен появится в глазах? Пустота?
Так уж не лучше же мировая скорбь?
(К стойке подходит огромный негр и ставит к стенке картонный плакат:
"Лучше заниматься любовью, чем воевать!" Он явно намеревается подсесть к Сю,
вызывая этим беспокойство буфетчицы...

Эфраим Севела (Efraim Sevela)
«Сценарии»