- Это напомнит мне Сан-Диего! - вскричала миссис Хедуэй.
- Ну, в Сан-Диего убивали не женщин, а женщины.
- Однако ж вы остались в живых, - кокетливо возразила миссис Хедуэй.
- Да, но я изрешечен пулями.
- Бесподобно! - продолжала дама, поворачиваясь к гудоновской статуе. -
Какое прекрасное изваяние.
- Вы сейчас читаете господина Вольтера? - предположил Литлмор.
- Нет, но я приобрела его сочинения.
- Вольтер - неподходящее чтение для женщин, - строго произнес
англичанин, предлагая миссис Хедуэй руку.
- Ах, почему вы не сказали мне этого раньше, до того, как я их купила!
- воскликнула она с преувеличенным испугом.
- Я и вообразить не мог, что вы купите сто пятьдесят томов.
- Сто пятьдесят?! Я купила всего два.
- Быть может, два не так уж сильно вам повредят, - заметил Литлмор с
улыбкой.
Она пронзила его укоризненным взглядом.
- Я знаю, что вы хотите сказать. Что я и так плохая. Что ж, как я ни
дурна, вы должны меня навестить. - И, бросив на ходу название отеля, она
покинула фойе вместе со своим англичанином. Уотервил с интересом поглядел
ему вслед; он слышал о нем в Лондоне, видел его портрет в "Ярмарке
тщеславия" (*5).
Вопреки утверждению этого джентльмена, спускаться в зал было еще рано,
и наши друзья вышли на балкон.
- Хедуэй... Хедуэй?.. Откуда, черт возьми, у нее это имя?! - воскликнул
Литлмор, в то время как они глядели вниз, в исполненный жизни мрак.
- Вероятно, от мужа, - предположил Уотервил.
- От мужа? Но от которого? Последнего звали Бек.
- А сколько их у нее было? - спросил Уотервил; ему не терпелось
услышать, почему миссис Хедуэй нельзя назвать добропорядочной.
- Понятия не имею. Это нетрудно выяснить, поскольку все они, как я
полагаю, живы. Когда я ее знал, она была миссис Бек... Нэнси Бек.
- Нэнси Бек! - в ужасе вскричал Уотервил. Ему представился ее профиль,
тонкий профиль прекрасной римской императрицы. Да, тут многое нуждалось в
объяснении.
Литлмор все объяснил ему в нескольких словах еще до того, как они
вернулись в кресла, добавив, правда, что не может пока пролить свет на ее
теперешнее положение. Она была для него воспоминанием о днях, проведенных
на Западе; в последний раз он видел ее лет шесть назад. Он знал ее очень
хорошо, встречался с ней в разных местах; полем ее деятельности были,
главным образом, юго-западные штаты. В чем заключалась эта деятельность -
трудно сказать, одно было ясно: она ограничивалась светскими рамками.
Говорили, что у нее есть муж, некий Филаделфус Бек, издатель газеты
демократов "Страж Дакоты", но Литлмор ни разу его не видел - супруги жили
врозь, и в Сан-Диего считали, что брачные узы мистера и миссис Бек почти
окончательно распались. Как он вспоминает теперь, до него впоследствии
дошли толки, что она получила развод.

Страницы: (70) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...


2



Если бы каждое мгновение нашей жизни бесконечно повторялось, мы были бы
прикованы к вечности, как Иисус Христос к кресту. Вообразить такое ужасно. В
мире вечного возвращения на всяком поступке лежит тяжесть невыносимой
ответственности. Это причина, по которой Ницше называл идею вечного
возвращения самым тяжким бременем (das schwerste Gewicht).
А коли вечное возвращение есть самое тяжкое бремя, то на его фоне наши
жизни могут предстать перед нами во всей своей восхитительной легкости. Но
действительно ли тяжесть ужасна, а легкость восхитительна? Самое тяжкое
бремя сокрушает нас, мы гнемся под ним, оно придавливает нас к земле. Но в
любовной лирике всех времен и народов женщина мечтает быть придавленной
тяжестью мужского тела. Стало быть, самое тяжкое бремя суть одновременно и
образ самого сочного наполнения жизни. Чем тяжелее бремя, тем наша жизнь
ближе к земле, тем она реальнее и правдивее.
И, напротив, абсолютное отсутствие бремени ведет к тому, что человек
делается легче воздуха, взмывает ввысь, удаляется от земли, от земного
бытия, становится полуреальным, и его движения столь же свободны, сколь и
бессмысленны.
Так что же предпочтительнее: тяжесть или легкость? Этот вопрос в шестом
веке до Рождества Христова задавал себе Парменид. Он видел весь мир
разделенным на пары противоположностей:
свет - тьма; нежность - грубость; тепло - холод; бытие - небытие. Один
полюс противоположности был для него позитивным (свет, тепло, нежность,
бытие), другой негативным. Деление на полюс позитивный и негативный может
нам показаться по-детски простым. За исключением одного примера: что же
позитивно - тяжесть или легкость?
Парменид ответил: легкость - позитивна, тяжесть - негативна. Прав ли он
был или нет? Вот в чем вопрос. Несомненно одно: противоположность "тяжесть -
легкость" есть самая загадочная и самая многозначительная из всех
противоположностей...

Милан Кундера (Kundera Milan)
«Невыносимая легкость бытия»