- Понятия не имею, где они встретились. В Нью-Йорке, ко- нечно, но вот где именно? Она на пять лет моложе меня - ей только семнадцать, и общих друзей у нас нет...
Сначала он иной раз просто терялся, сомневался, что развод может что-то решить. Но потом успокоился; второстепенные мелочи отступили перед основополагающими..
Понимаете? Я нарошно выполз из глуб-б-бокого подземелья. Не простое это дело: пришлось сполна земли разгрести. Вон, все когти ободрал! Будь у меня злой умы..
«Вашингтонская площадь», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
- Разве вам не хотелось бы узнать, насколько другим? Так вот сегодня утром, - сказала она, - вы явились мне... - В его образе? - Как совершенный незнакомец. - Так почему же вы узнали, что это я? - Потому что, как я вам уже говорила много недель назад, мой ум и мое воображенье столько трудились над этим вопросом - чем вы могли и чем не могли быть, - все, понимаете, чтобы показать, как я о вас думаю. И тут среди всех этих волнений вы вдруг пришли ко мне, чтобы меня успокоить. Тогда я поняла, - продолжала она, - что раз этот вопрос вас тоже не меньше волнует, то к вам тоже само собой придет решенье. И когда сегодня утром я вас опять увидела во сне, я уже знала, что, значит, оно к вам пришло; и кроме того, я с первой же минуты почувствовала, что я почему-то вам нужна. Как будто он мне об этом сказал. Так отчего бы, - она странно усмехнулась, - отчего бы мне не любить его? Это даже подняло Спенсера Брайдона на ноги. - Вы любите это страшилище? - Я могла бы любить его. И для меня, - сказала она, - он не был страшилищем. Я приняла его. - Приняли? - совсем уже растерянно прозвучал голос Брайдона. - Да. Сперва потому, что заинтересовалась его отличием от вас. И так как я не отвергла его и так как я поняла его, - в чем вы, мой дорогой, даже в последний момент, когда уже выявились все различия, так жестоко ему отказали, - так вот по всем этим причинам мне он не казался таким уж страшным. А ему, может быть, было приятно, что я его пожалела. Она уже стояла рядом с ним, все еще держа его за руку, а другой рукой обнимая и поддерживая его. И хотя все это затеплило перед ним какой-то неясный свет, - "вы пожалели его?" - нехотя и обиженно проговорил он. - Он был несчастлив, он весь какой-то опустошенный, -сказала она. - А я не был несчастным? Я, - посмотрите только на меня! - я-то не опустошенный? - Так я ведь не говорю, что он мне милее, чем вы, - согласилась она, подумав. - Но он такой мрачный, такой измученный. Он не сумел бы так изящно, как вы, поигрывать вашим прелестным моноклем. - Да-а! - Эта мысль вдруг поразила Брайдона. - В деловые кварталы мне с моноклем нельзя было бы показаться. Они бы там меня совсем осмеяли. - А его большое пенсне с очень выпуклыми стеклами - я заметила, я уже видела такие, - ведь это значит, что у него совсем загубленное зрение... А его бедная правая рука!.. - Ах! - Брайдона передернуло - то ли из-за доказанного теперь их тождества, то ли от сокрушенья о потерянных пальцах. Затем: -У него есть миллион в год, - добавил он просветленно. - Но у него нет вас. - И он не вы, нет, нет, он все-таки не вы! - прошептала она, когда он прижал ее к груди.
Когда мальчику исполнилось семь лет, его определили в школу - теперь годы потекли быстро и однообразно. Каждый день с забавной важностью, так часто отличающей горбунов, вышагивал он мимо островерхих зданий и лавок в старую школу с готическими сводами, а дома, приготовив уроки, то ли читал свои книжки в нарядных, пестрых переплетах, то ли возился в садике, в то время как сестры помогали по хозяйству прихварывавшей матери. Они выезжали и в свет - семейство Фридеманов принадлежало к сливкам городского общества, однако замуж девицы, увы, не выходили, ибо были небогаты и достаточно дурны собой. Иоганнесу тоже случалось получать приглашения от своих сверстников, но общение с ними не сулило ему больших радостей. Он не мог принимать участия в их играх, они же в его присутствии всегда испытывали какую-то напряженную неловкость, и поэтому настоящая дружба не завязывалась. Пришло время, и на школьном дворе, при Иоганнесе, часто стали заводить разговоры определенного свойства. Настороженно, раскрыв глаза, выслушивал он пылкие излияния, касающиеся той или иной девочки, и молчал. "Пусть другие только и думают что о девчонках, - говорил он себе, - для меня это недоступно, так же как метание мяча и гимнастические упражнения". Порою он испытывал грусть, но постепенно свыкся с тем, что должен жить сам по себе, не разделяя интересов других мальчиков. И все же случилось, что Иоганнес - шестнадцать лет от роду было ему тогда - влюбился в девочку, в свою сверстницу. Это была сестренка его соученика - светловолосое, необузданно-резвое создание, и познакомились они у ее брата. Вблизи нее Иоганнес чувствовал какое-то странное стеснение, а ее нарочитая ласковость причиняла ему подлинное страдание. Как-то раз летним вечером он одиноко прогуливался по городскому валу, когда из-за куста жасмина до него донесся шепот: на скамейке сидела та самая девочка рядом с рослым рыжим юнцом, хорошо знакомым Иоганнесу. Рыжий обнял девочку и поцеловал ее в губы, а она, хихикая, возвратила ему поцелуй...
