Жди меня к вам, я скоро!" Но Хупер, мой взводный из недавно мобилизованных, не мог простить им их беспечной жизни. "Гитлер свез бы их в газовую камеру,-- говорил он...
Там, где метро не под землей, а гремит над головами, лязгая колесами по рельсам, уложенным на высоких железных столбах. Ржавых от времени. Соединенных не эл..
«Вашингтонская площадь», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
)], но тут, в этих стенах и невзирая на освещенные окна, его верность своей задаче была неуязвима даже для цинического света Нью-Йорка. Именно эта идея Брайдона о раздраженности сознанья его жертвы стала для него пробным камнем - ведь с самого начала он убедил себя, - о, так твердо! -что он может еще больше развить, так сказать, "воспитать" свою восприимчивость. Он даже самым важным ее свойством считал эту способность поддаваться "воспитанию" - что, в сущности, было лишь другим названием для его тогдашнего способа проводить время. И он всячески будил ее, доводил до совершенства упражненьем, и в результате она стала столь тонкой, что теперь он уже улавливал впечатления, подтверждавшие его общий постулат, но которые раньше до него не доходили. Это в особенности касалось одного чувства, которое за последнее время нередко посещало его в верхних комнатах; то была уверенность, совершенно безошибочная и возникшая в определенный момент, именно когда Брайдон возобновил свою кампанию после некоего дипломатического перерыва в виде трех ночей нарочитого отсутствия из дома, - уверенность, что за ним идут по пятам, что его выслеживают с определенного, тщательно продуманного расстояния и со специальной целью, - чтобы он не воображал столь заносчиво и самонадеянно, будто только он один может здесь кого-то преследовать. Это встревожило его, под конец даже совсем расстроило, так как из всех мыслимых впечатлений это было для него наименее желательным. Его держали на глазах, тогда как сам он, по крайней мере, в отношении того, что составляло суть его здешней задачи, был все равно что слеп, и единственное, к чему он мог сейчас прибегнуть, - это внезапный поворот и быстрый ход назад на сближенье. Он так и поступал: мгновенно поворачивался и делал несколько стремительных шагов обратно, как будто надеясь хоть ощутить на лице дуновенье воздуха от чьего-то другого столь же быстрого поворота. По правде сказать, его порой отрывавшаяся от местных обстоятельств мысль по поводу этих маневров приводила ему на память Панталоне в каком-то рождественском фарсе, когда его бьет по спине и еще всячески потешается над ним вездесущий Арлекин; но влияние самих этих обстоятельств, всякий раз как Брайдон ему подвергался, оставалось неизменным, так что и эта ассоциация, если бы он позволил ей стать постоянной, возможно, с какой-то стороны только способствовала бы укреплению его серьезности. Я уже сказал, что он, для того чтобы создать в доме обманчивое ощущение передышки, отсутствовал три ночи подряд; и результат этого третьего отсутствия только подтвердил то, что уже назревало после второго. По своем возвращении в ту ночь - следующую за последним перерывом - он стоял в холле и смотрел вверх по лестнице с такой инстинктивной уверенностью, какой до сих пор еще не испытывал.
... Сохрани хоть что-нибудь для своей семьи. К е м а л ь. Еще только пять билетов. И-все! Клянусь! Женщина со вздохом берет у него деньги. Он пробегает пальцами поверх коробки с билетами, долго шевелит ими, словно заклиная судьбу, и выдергивает один за другим пять штук. Продавщица вскрывает их ножницами. Глаза Кемаля загораются надеждой.
2. Интерьер. Пивной бар. Вечер.
Это самый большой в Мюнхене пивной бар - на две тысячи человек. Оркестр, в тирольских костюмах, играет марши. За круглыми столами краснолицые завсегдатаи заведения пьют пиво из литровых кружек, ритмично стуча ими в такт музыке. Кемаль с приятелем расположились за столиком в углу. Немцы обходят их и садятся там, где, хоть и тесно, но разместились свои. Пожилая официантка, тоже в тирольском костюме, с недостающими зубами во рту, ловко несет по полдюжины керамических кружек с пенящимся пивом в каждой руке, нанизав их ручки себе на пальцы. С грохотом ставит кружки на стол. И лишь посмеивается, когда какой-нибудь подвыпивший посетитель-немец одобри- тельно хлопает ее по широкому заду. Зато когда официантка проходила мимо двух друзей-турок и Кемаль протянул руку к ее бедру, она взвизгнула, как оскорбленная невинность. Официантка. Ты что себе позволяешь, вонючий турок? Один звонок в полицию - и ты вылетишь из Германии в свою нищую Турцию! К е м а л ь. Да кому ты нужна, старая лошадь? Мне от молоденьких отбоя нет. Официантка. С тобой пойдет немецкая женщина? Ой, мне дурно, держите меня! Да лучше повеситься! Приятель Кемаля (примирительно). Иди, иди, юная красотка. Тебя ждут за другими столиками. Он перевел взгляд с кипящей негодованием официантки на красочный плакат на стене. С плаката улыбались залу миниатюрные девочки восточного типа, с узким разрезом глаз и выступающими скулами. Надписи на плакате заманчиво взывали: "Таиланд - рай для мужчин", "Посетите Таиланд". Приятель Кемаля (сокрушенно вздохнув). Я могу притерпеться ко всему. Но обходиться без женщин - к этому никак не привыкну...
